Предисловие автора, или Краткая инструкция по восприятию реальности
Сразу расставим точки над «i». У меня нет ни малейшего намерения кого-либо задеть, оскорбить или научить жизни. Всё, что здесь сказано, — это исключительно мой субъективный опыт, пропущенный через фильтры моего ума и узкие амбразуры личного восприятия.
Мои взгляды намертво прошиты культурным кодом, нравственными ценностями и социальной средой моего советского детства. Я не претендую на истину в последней инстанции — она, как известно, давно переобулась в кеды и сбежала из наших широт.
Мне абсолютно фиолетово (или, выражаясь точнее, эквипенисуально), какой у людей возраст, национальность или задне-передние сексуальные предпочтения, до тех пор, пока они не пытаются навязать свои правила игры мне. «Живи сам и давай жить другим» — моё единственное кредо. В чужой монастырь со своим уставом не лезу, но и в моём кадилом махать не советую.
Я органически не перевариваю диктатуру, нацизм, фашизм и любые попытки заставить людей ходить строем под барабанный бой очередных «запрещателей и непущателей». Совсем наоборот. Так что, если вам не близок мой сарказм или угол зрения — просто пройдите мимо, поберегите нервные клетки.
А для тех, кто готов к честному рассказу без туристических розовых соплей — добро пожаловать в Парагвай.
Ну, в путь.
Самолёт в Мадрид. Бумажные книги и новые тренды
Контроль в новом третьем терминале Франкфурта удалось пройти без особой нервотрепки и раздеваний до исподнего.
Зато в самом самолёте началось культурное обогащение. У окна сидела пожилая немка и весь полёт читала книгу совершенно неведомым мне доселе способом. Может, она вообще впервые держала такой архаичный предмет в руках, а может, это я безнадежно отстал от прогрессивной цивилизации. Она не перелистывала страницу, а, дочитав донизу, хладнокровно её выдирала, переворачивала, а одолев обратную сторону — запихивала обрывок в кармашек переднего сиденья.
Делать мне было всё равно нечего, поэтому я сидел и размышлял: что бы сие могло значить? Секретная шифровка с грифом «По прочтении съесть уничтожить»? Или радикальная борьба с лишним весом ручной клади? Загадка немецкой души…
Наш ряд находился непосредственно позади сидений бизнес-класса. В старом добром Боинге 737 я не заметил вообще никаких конструктивных различий в креслах — те же самые тиски для коленей. Но, чтобы господам бизнесменам было не так обидно за переплаченные евро-тугрики, их обслуживали с особым, подчеркнутым рвением: регулярно разносили напитки и какие-то печенюшки. А дабы визуально закрепить классовое неравенство между патрициями и плебеями, их часть салона символически отделили занавесочками.
Эти шторки только мешали стюардессам ходить, поскольку сквозь них приходилось постоянно протискиваться с тележками.
Парочка «привилегированных» персон, сидевшая по диагонали на один ряд впереди меня, вела себя гиперактивно, беспрерывно гоняя персонал за коктейлями. Сначала я, по наивности своей, думал, что это девки — одна латинского, а другая негроидного типа. Но когда они вдруг начали ржать раскатистыми портовыми тенорами, до меня дошло, что это какие-то трансы. Латина сидело ближе ко мне, и я мог во всех подробностях наблюдать, как оно беспрерывно селфится, строя в камеру немыслимые рожи.
Когда пошли на посадку, шторки ожидаемо убрали. И тут латина обернулось, пристально уставилось на меня и широко разулыбалось во все тридцать два зубищи.
Мне стало откровенно не по себе — никогда в жизни не мечтал пользоваться вниманием у альтернативно-озабоченных. Я повернулся к своей валькирии и резонно пожаловался ей на транса.
Моя боевая подруга окинула латину суровым взглядом и нелицеприятно высказала мне свое мнение о древнейшей профессии, которая раньше была честно монополизирована женщинами, а теперь, вишь ты, и недомужики туда же лезут…
Суета терминалов и путь в Асунсьон
В аэропорту Мадрида пришлось чапать пешкодралом километра два из одного терминала в другой. Между ними — снова паспортный контроль. Всю толпу направили в длинную очередь к автоматическим сканерам, но шайтан-машины работали крайне избирательно. Кого-то электронный вертухай милостиво пропускал, но большинство, безрезультатно потыкав паспортами в стеклянный зев бездушной железки, понуро брели в следующую очередь — к живым погранцам. Наши немецкие аусвайсы железяка тоже гордо отвергла. Благо, мы приземлились минут на двадцать раньше графика, и времени на выстаивание в очередях хватило.
Найдя нужные врата в первом терминале, мы обнаружили, что там яблоку негде упасть, а сидячих мест — как слёз от рыдающего кота. Вокруг царила суета, а на посадку выстроилась длиннющая очередь, разбитая на несколько потоков. Из хвоста было абсолютно не видно головы этого бумажного дракона. Я честно пристроился в конце какой-то колонны и отстоял минут сорок, пока не осознал, что этот людской ручеек течет к стойке с надписью «Сан-Паулу», куда мне даром не надобно.
Пришлось с позором покинуть строй. Я бы, как дисциплинированный бюргер, покорно поплелся в хвост правильной очереди, но валькирии такой капитулянтский вариант категорически не понравился. Она решительно обратилась к каким-то пожилым парагвайцам в самой середине очереди и втиснулась прямо перед ними. Те что-то недовольно пробурчали по поводу её кастильского испанского и вообще никаких восторгов от нашего дерзкого внедрения не выказали.
Карма настигла нас мгновенно на сканировании билетов: нас безжалостно отшили, потому как мы влезли в поток для «группы 3», а на наших веригах значилась «группа 4». Опять пришлось брести в хвост, присоединившись к кучке таких же бедолаг-челдырбонов, не сумевших по звёздам и магнитным полям планеты определить нужный вектор посадки.
Меня эта мышиная возня окончательно достала. Я плюхнулся на освободившиеся в зале ожидания места и решил сидеть до тех пор, пока на борт не загрузятся все вип-персоны и пролетарии разных категорий и рангов. Так в итоге и вышло.
Правда, потом оказалось проблематично пристроить ручную кладь: у остальных пассажиров обнаружилось по несколько баулов, чемоданов, авосек и пакетов — словно люди летели не в Асунсьон, а эвакуировались с тонущего континента. Но я, применяя навыки пространственного тетриса, впихивал, всовывал и плотно утрамбовывал чужое барахло, пока дверца заветного шкафчика над сиденьем жалобно не скрипнула и не захлопнулась. Впереди было больше одиннадцати часов лёту через Атлантику.
Добро пожаловать в Парагвай: миллионеры и паранойя на границе
По прибытии в аэропорт Сильвио Петтиросси (названный так в честь местного пионера авиации, который, как водится у ранних авиаторов, красиво взлетел и трагически грохнулся ещё в 1916 году) и получении багажа мы решили поменять сотню евро и столько же вечнозелёных баксов на местные тугрики — гуарани. Процедура затянулась до неприличия. Пришлось предъявлять паспорт, отчитываться о номере телефона, девичьей фамилии троюродной кошки и чуть ли не о размере трусов прабабушки и любимых напитках дедушки. Зато в результате мы вышли оттуда подпольными миллионерами Корейко: на руках оказалась пухлая пачка в 1 200 000 гуарани.
Звучит как состояние, а по факту — пара ужинов с вином да дорога до города.
Нули местная валюта накопила за десятилетия латиноамериканских инфляционных штормов, и их тут никто давно в упор не замечает, мысля тысячами («миль»). При этом сам гуарани — валюта гордая, введённая ещё в 1943 году и ни разу с тех пор не проводившая деноминацию (чем в Южной Америке мало кто может похвастать). Курс на момент нашей поездки был примерно такой: за один евро давали около семи тысяч гуарани, за доллар — около шести с половиной. Если держать эту нехитрую пропорцию в сером веществе, все местные ценники сами встают по местам.
Дальше был паспортный контроль, где погранец с лицом каменного истукана с острова Пасхи устроил нам форменный допрос: зачем приперлись, где жить собрались и вообще кто такие по жизни.
Мне это категорически непонятно. Я человек вольный. Может, я ещё не решил, где хочу бросить кости. Может, возьму вонмобиль напрокат и буду кататься по вашим пампасам, куда глаза глядят. Это что, криминал?
Позже, вникнув в контекст, я понял, откуда у них такая параноидальная подозрительность. Парагвай — это географическое сердце Южной Америки, зажатое без выхода к морю между гигантами Бразилией и Аргентиной да высокогорной Боливией. Здесь сходятся знаменитые «три границы» (Triple Frontera), и вся страна исторически служит серой буферной зоной континента, через которую традиционно течёт всё, что плохо лежит и не облагается акцизом: от дешёвой азиатской электроники и палёных сигарет до вещей куда более забористых.
Сюда столетиями приезжают либо миссионеры спасать чужие души, либо ушлые дельцы проворачивать тёмные делишки, либо беглецы от европейского налогового ошейника прятать концы в воду. Обычный же праздношатающийся турист, который явился просто поглядеть на красную глину и попить мате, в эту веками отработанную схему никак не вписывается, а посему вызывает у стражей границы когнитивный диссонанс. Плюс живое наследие тридцатипятилетней военной диктатуры Альфредо Стресснера: человек в фуражке и при погонах здесь по генетической памяти чувствует себя минимум великим инквизитором Торквемадой, пока ты не заполнишь ему третью бумажную копию анкеты.
Квест со связью и парагвайский Болт
Вырвавшись наконец из цепких бюрократических лап аэропорта, мы поймали такси и за 66 000 гуарани доехали до ближайшего городка Луке.
К слову, Луке для любого футбольного болельщика Южной Америки — место почти сакральное: именно здесь базируется штаб-квартира КОНМЕБОЛ (южноамериканской футбольной конфедерации), которая ворочает миллиардами и пользуется дипломатической неприкосновенностью почище Ватикана.
А ещё Луке славится своими ювелирами, клепающими филигрань из золота и серебра, и мастерами по изготовлению знаменитых парагвайских арф. Но в семь утра нам было не до арф и не до футбола.
План был прост, как валенок: обзавестись связью. Искусственный недоинтеллект настоятельно рекомендовал мне оператора Tigo и выдал точный адрес торгового центра. На месте никакого Tigo, естественно, не оказалось. Нашелся только одинокий ларёк конкурентов из Claro, да и тот был наглухо задраен.
В семь утра парагвайцы в торговом центре работать явно не желали. И тут кроется главный местный парадокс бытия. С одной стороны, солнце здесь — не ласковое светило Ярило, а тяжёлый кузнечный молот, бьющий прямо по темени, и по здравой логике жизнь должна бурлить на рассвете, по холодку. Простые трудяги, крестьяне, пекари и дворники так и делают.
Но коммерческий и офисный Парагвай живет в своем вальяжном, почти анабиозном ритме: стеклянные двери моллов раньше восьми-девяти утра не открываются, даже если на улице уже плавится асфальт и закипают мозги.
Немецкая привычка вскакивать по будильнику и немедленно штурмовать задачи с разбегу расшибает себе лоб о закрытые жалюзи и священную, незыблемую парагвайскую «транкилью» (от испанского tranquilo — спокойно, не кипишуй). Спешка здесь считается признаком душевного нездоровья.
Протынявшись с чемоданами вокруг магазина и влив в себя кофе в парочке местных кафешек, мы дождались половины девятого и за 160 000 гуарани взяли две симки (на 30 дней и 20 гигабайт). Выбора, по сути, не было. Рынок делят гиганты Tigo и Claro, и если в городах сносно ловят оба, то в глухих аграрных колониях, лесах и на скотоводческих ранчо связь дотягивают в основном вышки Tigo.
Появился интернет — значит, можно вызвать Bolt или Uber. Говорили, что Bolt тут популярнее.
Нам нужно было в Атыру, километров пятьдесят от Луке, в сторону зелёных холмов департамента Кордильера. Заказал поездку тысяч за сто пятьдесят. Через пару минут звонит водила и начинает что-то экспрессивно вопрошать не по-нашему. Я передал трубку способной к языкам валькирии. Она о чём-то с ним подискутировала, после чего пришло лаконичное сообщение от Болта, что поездка отменена.
Вызвал второго. Тот подъехал, окинул тоскливым, полным мировой скорби взглядом наши чемоданы и начал что-то втюхивать про «тархету» (tarjeta). Испанским я владею на уровне допроса военнопленного, но знаю, что это банковская карточка. Поняв, что платить шуршащей наличкой мы не планируем, водила тут же заявил, что у него слишком маленькая машинка для наших «гигантских» чемоданов, ударил по газам и растворился в пыли.
Короче, водилы из Bolt дружно забили на нас болт. Ну и я, не будь дурак, в ответ решил забить на Bolt.
Позже я выяснил, в чём тут сермяжная правда: цифровые витрины здесь современные, а уклад жизни — старый, патриархально-наличный. Заказ с оплатой картой (особенно на дальняк за город) местный извозчик воспринимает как субботник за свой счёт. Агрегатор откусит свой процент, безналичные тугрики переведёт на счёт когда-нибудь на следующей неделе, а заправлять пепелац бензином, кормить семью и покупать ледяное пиво ему нужно сегодня, сейчас и за живые, тактильно осязаемые бумажки. Поэтому добрая половина безналичных заказов кончается саботажем и пассажиром с чемоданами на обочине, постигающим суровую парагвайскую арифметику: нал уедет всегда, безнал — если звёзды сойдутся.
Массаж брусчаткой и феномен двуязычия
Заказал Uber. Приехал мелкий чувачок с гордым античным именем Ахиллес на точно такой же малолитражной Тойоте, как у сбежавшего предшественника (никакие чемоданы его почему-то не смутили). И с ходу начал что-то невнятно объяснять про доплату, хотя поездку я уже оплатил в приложении.
Поскольку мы друг друга абсолютно не понимали, водила прямо посреди улицы тормознул какого-то прохожего, который самонадеянно утверждал, что шпрехает по-англосаксонски. Знания уличного полиглота оказались ещё скуднее моих, но методом жестов и обрывков фраз мы смогли уловить главное: маршрут пролегает через платный участок трассы (peaje), и за шлагбаум мы должны будем раскошелиться отдельно наличными.
Терпения на дальнейшие словопрения у нас уже не оставалось. Долгие перелёты и унизительные аэропортовские очереди вымотали в край. К тому же снаружи включили духовку: удушливая, липкая влажная жара перевалила за тридцать два градуса. Плюнули и согласились.
По дороге выяснилось, что Ахиллес вообще понаехал из социалистического рая Венесуэлы, а посему индейским языком гуарани не владеет от слова «совсем», как и местным ядрёным суржиком — джопарой (jopara). Оплата дорожной подати обошлась нам в смешные 15 000 гуарани (чуть больше двух евро), и столько же мы отсыпали Ахиллесу на обратный проезд, чтоб не грустил.
Тут, пожалуй, стоит сделать лирическое отступление для читателя, далёкого от южноамериканской лингвистики. Парагвай — единственная страна на всём американском континенте, где язык коренных индейцев (гуарани) не просто выжил на правах музейного экспоната в резервациях, а является вторым государственным наравне с испанским, причём на нём реально говорит почти 90% населения, включая белых потомков европейцев!
В соседней Аргентине или Уругвае индейские языки давно выкорчевали под корень, а здесь произошло чудо. Причина кроется в суровой истории: сначала в XVII–XVIII веках отцы-иезуиты в своих закрытых коммунах-редукциях кодифицировали гуарани, сделали его письменным и учили на нём индейцев, не навязывая испанский. А в начале XIX века к власти пришёл удивительный и мрачный персонаж — «Верховный и Вечный диктатор» Хосе Гаспар Родригес де Франсия (про него ещё Роа Бастос написал гениальный роман «Я, Верховный»). Этот парагвайский аскет закрыл границы страны на амбарный замок, запретил белым испанцам из элиты жениться друг на друге и законодательно обязал их вступать в браки только с индианками и метисками!
В итоге за пару поколений вся нация перемешалась в единый этнический коктейль, а матери-индианки передали детям свой язык. В быту же парагвайцы говорят на «джопаре» (на гуарани это буквально означает «смесь» — так же называют густую похлёбку из кукурузы и фасоли): половина фразы летит по-испански, половина — на гортанном, певучем гуарани, и понять этот шифр неподготовленному испаноязычному чужеземцу (вроде нашего венесуэльца Ахиллеса) практически невозможно.
Нам нужно было не в саму Атыру, а в её лесные окрестности. Сразу за пределами городка асфальт кончился, и началась суровая каменная брусчатка. Мы долго и мучительно ползли по ней целых три километра со скоростью раненой черепахи, и на каждой кочке, когда позвоночник норовил высыпаться в трусы, я поминал недобрым словом каждого, кто её укладывал.
А зря поминал: это не криворукость строителей, это местная базовая технология выживания дорог. Обычный асфальт в здешнем адском пекле и тропических ливнях плывёт, как сливочное масло на сковородке, и продавливается под сорокатонными фурами с соей за пару сезонов. А колотый базальтовый камень (empedrado), уложенный вручную клиньями прямо в песок и красную глину, лежит десятилетиями. И ежели его размоет — чинится он ломом, кувалдой и лопатой силами двух местных мужиков в сланцах, без всякого асфальтового завода и многомиллионного распила муниципального бюджета. Потому он и гремит безбожно. Парагвайская дорога не гладит нежные чресла путника — она их нещадно массирует, вытряхивая дурь и камни из почек.
Так, трясясь на этом зубодробительном вибростенде, мы и доползли до места нашего первого назначения — мифологического музея Помберо.
Атыра. Искусство из мусора, духи в лесу и вездесущий терере
В самой Атыре нас встретила хозяйка Виргиния с сыном-подростком и проводила до нашего лесного обиталища.
Атыра, между прочим, гордо носит официальный титул самого чистого города Парагвая («Экологической столицы страны») и даже входит в топ самых чистых муниципалитетов обеих Америк по версии ВОЗ.
Случилось это экономическое чудо в начале 90-х, когда местный мэр по фамилии Фелисиано Мартинес, вместо того чтобы по старой традиции воровать из казны, убедил жителей, что бедность — не повод жить по уши в свинарнике. Улицы вылизали, мусорные урны смастерили из раскрашенных пней и старых покрышек, ввели драконовские штрафы за брошенный бычок и запретили пускать скотину пастись на газоны.
И по великолепной иронии судьбы, именно в окрестностях этого стерильно-образцового городка отец Виргинии, художник Мигель Аларкон Пибернат, выстроил свой архитектурный шедевр буквально из того, что другие выбросили на помойку — из битого камня, старого кирпича, железок и тысяч пустых стеклянных бутылок.
Его творение носит официальное имя «Museo Mitológico Pombero Róga». На языке гуарани «róga» означает «дом» (отсюда, например, и название президентского дворца или любого учреждения), то есть перед нами была ни много ни мало личная резиденция духа Помберо. В декабре 2024 года муниципалитет Атыры даже расщедрился и вручил старику Пибернату золотую плакетку с гравировкой «Reconocimiento y gratitud» — за вклад в искусство и культуру.
Эта сияющая казённая табличка, прибитая к корявой каменной стене, смотрелась одновременно чужеродно и очень трогательно: бюрократическая система наконец-то заметила творца-одиночку, который своими руками собрал из бытового хлама целый магический микрокосм.
Дом, в котором нам предстояло коротать ночи, тоже был органичным продолжением этой безумной инсталляции Гауди для бедных. Аутентично, фактурно, уютно, но щели в окнах и дверях толщиной в палец красноречиво вопияли о своеобразии местного строительного мастерства. Входная дверь была весьма приблизительно, словно консервным ножом с похмелья, вырезана из листа кровельной жести. Полагаю, парагвайской зимой (которая тут в июле-августе), когда с аргентинской Патагонии задувают ледяные южные ветра, сквозняки гуляют по этому щелястому теремку с симфоническим размахом.
Зато внутри имелся кондиционер — правда, толку от него при такой вентиляции через щели было чуть, — и душ с условно тёплой водой (нагреваемой классической южноамериканской «шайтан-лейкой» с оголёнными проводами прямо над головой, от вида которой у любого немецкого электрика случился бы инфаркт миокарда). Но после пыльной парагвайской дороги даже такой экстремальный душ кажется даром небес.
Мы побродили по территории музея под открытым небом. Пибернат населил свой лес бетонными и каменными скульптурами духов и чудищ из гуаранского мифологического пантеона. Тут вам и одноглазый лесной пёс Луисон (седьмой сын в семье, превращающийся по пятницам в оборотня на кладбищах), и золотоволосый карлик Яси Ятере, заманивающий детей в чащу в час сиесты, и чудовищный Кургуру… Но главным героем, естественно, был сам Помберо (Kuarahy Jára — Хозяин Солнца и Ночи) со своей грудастой супругой с незамысловатым именем Помбера.
Для скептического европейского уха «мифологический музей» звучит как диснеевский аттракцион для детсадовцев. Но на месте быстро смекаешь: здесь это отнюдь не сказки, а самая что ни на есть живая, хтоническая вера, просто снабженная входной вывеской. Помберо — лесной хозяин, низкорослый, мохнатый мужичок с непропорционально длинными руками (а по слухам — и другими детородными органами), который ходит бесшумно, умеет становиться невидимым, свистит по-птичьи и ревностно стережёт сельву и её обитателей. Назовёшь его имя вслух ночью или передразнишь его свист — пеняй на себя: собьёт с дороги, напустит лихорадку, утащит скотину, а то и заглянет на огонёк к одинокой хуторянке (в парагвайских деревнях на шалости Помберо до сих пор весьма удобно списывают внебрачные беременности, когда муж полгода был на заработках в Буэнос-Айресе). Зато ежели с ним дружить — поможет и на охоте, и в хозяйстве. Поэтому местные крестьяне до сих пор на полном серьёзе оставляют ему на пнях и в укромных уголках двора подношения: крепкие деревенские сигары, жевательный табак, дикий мёд или шкалик каньи — местной тростниковой самогонки-рома.
Виргиния показывала нам всё это без снисходительной ухмылки городского экскурсовода, да и её сын-подросток не хихикал в смартфон. Когда вера настоящая, музей ей не мешает — он просто пускает её переночевать под крышу.
Рядом с одной из статуй бесшумно спланировал и приземлился небольшой чёрный гриф-урубу. Окинул нас презрительным взглядом бусин-глаз, как докучливых и бесполезных туристов, не принесших ни тухлятинки, ни табака, ни рома, — лениво, вприпрыжку отбежал в сторону, а затем взмахнул крылами и вовсе растворился в густом лесном воздухе.
Вечером Виргиния свозила нас в центр Атыры, где мы добыли в лавке помидоры, лук и бутыль чилийского красного Santa Helena.
По дороге я наблюдал картину, которая поначалу вызывает у приезжего лёгкое недоумение: абсолютно все местные жители — от седых стариков на лавочках до девчонок на скутерах и дорожных рабочих — ходят в обнимку с огромными двух-трёхлитровыми термосами в кожаной оплётке, напоминающими по габаритам противотанковые гранатомёты или огнетушители. Из этих баклажек в стаканчики-гуампа из бычьего рога (или нержавейки) постоянно доливается ледяная вода с травами, которую они задумчиво потягивают через металлическую трубочку-бомбилью. Это — терере (tereré), главный социальный клей и национальная религия Парагвая. В отличие от аргентинцев и уругвайцев, которые заваривают йерба мате кипятком, парагвайцы в своём тропическом пекле заливают крупнолистовой мате ледяной водой со льдом, предварительно растолковав в ступке пучок свежих целебных корешков и трав (yuyos — мяту, лимонную вербену-седрон, шалфей и ещё полсотни неведомых снадобий от всех хворей). Терере здесь пьют с утра до ночи, передавая один стакан по кругу: кто наливает воду — тот «себадор» (разливающий), а сказать «спасибо» (gracias), возвращая стакан, означает лишь одно: «я напился, мне больше не наливай».
Ужинали мы на террасе: овощной салат, бережно привезенный ещё из Германии домашний кабачковый пирог и сухое красное. Разбавили вино прохладной водой в классической античной пропорции один к трём — идеальный расклад, чтобы освежиться, утолить жажду и не захмелеть вдупель от жары.
К ночи погода выдала фирменный южноамериканский кульбит. Температура за пару часов рухнула с 36 до 22 градусов, поднялся резкий порывистый ветер, зашумели кроны эвкалиптов, а в тёмном лесу странными, почти инопланетными голосами загалдели какие-то ночные птицы — то ли козодои-урутау, чей плач похож на рыдания грешника в чистилище, то ли свистящие подручные самого Помберо.
Кулинарный тупик и тирания говядины
Отоспавшись под потусторонние вопли неведомых пернатых, мы посвятили первую половину дня благородному, ничем не замутнённому безделью. Транкилили до двух часов дня, после чего желудки ультимативно напомнили о своём существовании. Карты Google оптимистично выдали наличие «ресторана» в трех километрах от нашего лесного схрона. Обещали приличную пиццу и почти европейский уют.
Мы утеплились по случаю рухнувшей температуры и почапали в город. На полпути с неба противно заморосил дождь. Навигатор, аки заправский Иван Сусанин на службе у лесных духов, бодро вел нас какими-то размытыми буераками, козьими тропами, закоулками и красноглиняным бездорожьем. Из каждого двора выскакивали дворовые псы разной степени блохастости и ушатанности и с неистовым восторгом нас облаивали, а самые дерзкие шавки даже пытались клацнуть зубами за пятку. Зато встречные парагвайцы, напротив, расплывались в белозубых улыбках и приветливо махали руками, как старым родственникам: «Оля, оля, ке таль!» (¡Hola, qué tal!).
В какой-то момент мы предсказуемо уткнулись в глухой тупик чьих-то частных владений, смачно чертыхнулись, повернули оглобли назад и по узкому, скользкому деревянному мостику без перил цирковыми эквилибристами форсировали вздувшийся ручей, наконец-то выбравшись на мало-мальски цивилизованную дорогу.
Вожделенный ресторан нашли. Но хозяин заведения с порога огорошил нас суровой правдой жизни: нормально поесть тут можно, только если звёзды выстроятся в правильный парад планет. Пицца печётся исключительно по воскресеньям, да и то ежели у пекаря будет вдохновение. А сегодня в меню только шницель (milanesa). Мы вежливо объяснили, что трупы убиенных коров, свиней и пернатых в пищу не употребляем.
В Парагвае с таким вегетарианско-пескетарианским уставом ходить по общепиту — занятие для камикадзе: это страна, где коровий стейк возведен в ранг абсолютного тотема (на минуточку, поголовье крупного рогатого скота здесь в два с лишним раза превышает всё население страны!), а на человека, добровольно отказывающегося от жареной говядины (asado), смотрят не с гневом, а с глубокой, искренней жалостью, как на неизлечимо скорбного главою. Вопрос «а есть ли у вас что-то без мяса?» вызывает в нейронных сетях местных официантов мгновенное короткое замыкание и синий экран смерти. Даже когда парагваец клянётся мамой, что блюдо «совсем без мяса», внутри обязательно обнаружится либо куриный потрошок, либо кусок ветчины (потому что курица и колбаса в их картине мира — это не мясо, мясо — это только священный говяжий кусок на углях!). Более того, вся традиционная выпечка — включая знаменитую sopa paraguaya («парагвайский суп», который по историческому курьёзу вовсе не жидкий суп, а плотный кукурузный пирог с луком и сыром, ибо по легенде повариха того самого первого президента Карлоса Антонио Лопеса случайно бухнула в кастрюлю слишком много кукурузной муки и со страху запекла густое месиво в печи, обозвав «густым супом») — замешивается на доброй порции топлёного свиного смальца или говяжьего жира.
— Ну, тогда могу предложить только пустой салат и картошку, — растерянно развёл руками хозяин, глядя на нас как на сирот.
Такой гастрономический аскетизм голодную валькирию совершенно не устроил. Мы попытались выведать альтернативы в окрестностях, и нас направили в местную забегаловку-закусочную (copetín) за углом. Там милая деваха за прилавком сообщила, что работают они только на вынос, а без мяса в закромах имеется лишь одно загадочное я(в)ство. Она вынесла его на блюдечке показать: пред нашими очами предстало нечто тёмно-коричневое, плотное, размером и формой со среднюю нечищеную картофелину, слепленное во фритюре, судя по всему, из тёртой маниоки (местного крахмалистого корня mandioca, заменяющего парагвайцам хлеб и картошку вместе взятые), сыра и яиц. Мы вежливо поблагодарили за демонстрацию этого артефакта индейской кулинарии, благоразумно отказались от эксперимента над своими поджелудочными и ретировались под дождь.
Пришлось топать в обычный супермаркет и брать спасение утопающих в собственные руки. Выбор овощей там оказался весьма спартанским (это вам не турецкие развалы в Германии), но картошку, морковь и помидоры мы всё же добыли. И, разумеется, для душевного равновесия я прихватил с полки очередную бутылку проверенного чилийского эликсира.
На обратном пути попытался закрыть гештальт со связью — зашёл в фирменный киоск Tigo пополнить баланс или оформить нормальный тариф. Девушка за стойкой немедленно, на голубом глазу, затребовала у меня «седулу» (cédula — внутреннее парагвайское удостоверение личности / ВНЖ). Услышав, что у меня в кармане только немецкий загранпаспорт, она сочувственно покачала головой и отправила нас в главный филиал за пару кварталов отсюда, где умеют обращаться с бесправными иностранцами без инвентарного номера.
Но мой лимит общения с бюрократической матрицей на этот день был исчерпан до дна, и я просто забил.
Обратный марш-бросок в гору по мокрой брусчатке, отягощенный пакетами с провиантом и дождем, стал тем еще кардио-испытанием. Но вечер на лесной веранде окупил все мытарства: я нажарил сковороду картошки, валькирия нарезала салат.
Мы сидели под жестяной крышей, слушали мерный шум тропического дождя по листве и понимали, что завтра нужно сниматься с якоря и двигать дальше — на юг, в Вильяррику. Как именно мы туда попадём, было абсолютно туманно.
Всезнающие Google Карты на любые запросы про междугородний общественный транспорт в Парагвае хранят гордое партизанское молчание, ибо автобусы тут живут по законам устного народного творчества, а не цифровых расписаний. Оставалось только допить разбавленное вино и философски вверить себя попутному ветру судьбы.
Дед из Сан-Франциско, Дева из Каакупе и внезапная пунктуальность
Встав утречком раненько и зябко ёжась от последождевой свежести — температура за бортом нашего щелястого бунгало рухнула до совсем уж неприличных для тропиков пятнадцати градусов, — я поспешил позавтракать фруктами.
Валькирия резонно предпочла не совершать насилия над организмом и поваляться под тёплым одеялом.
К одиннадцати часам у нас была назначена эвакуация: хозяйка Виргиния любезно вызвалась подкинуть нас на своей машине до соседнего городка Каакупе, через который проходит главная артерия страны (Трасса №2) и откуда ходят прямые автобусы в Вильяррику.
Когда валькирия наконец выбралась в бодрящее утро, мы наскоро сварганили горячий завтрак на террасе второго этажа из остатков вчерашней картошки, яиц и овощей. И тут, словно материализовавшись прямиком из утреннего лесного тумана (уж не сам ли Помберо в человеческом обличье?), пред нами предстал какой-то сухопарый, жилистый дед. Не тратя времени на прелюдии, он начал что-то крайне экспрессивно, с размашистой жестикуляцией нам вещать.
Я не понял ни бельмеса, но валькирия, напрягши все анализаторы, из обрывочного понимания его густой джопары скомпилировала картину реальности.
Дед оказался тем самым доном Мигелем Аларконом Пибернатом — создателем музея, демиургом нашего продуваемого всеми ветрами домика из бутылок и по совместительству отцом Виргинии. Патриарх семейства собственной персоной. Из его пламенной речи мы смогли вычленить удивительный биографический зигзаг: когда-то в молодости он долго жил и работал в американском Сан-Франциско карикатуристом в тамошней газете, а сейчас ему стукнуло уже 87 лет от роду.
Я про себя иронично хмыкнул: раз уж протирал штаны в Калифорнии, мог бы по старой памяти и на инглише с нами перекинуться парой фраз, а не камлать на своем полумистическом индейско-испанском наречии. Но старик был явно на своей волне. Мы сфотографировались с этим живым памятником парагвайского арт-хауса на память, после чего 87-летний аксакал с ловкостью горного козла вприпрыжку ускакал вниз по крутой, извилистой каменной лесенке без перил, по которой даже я в свои годы спускался, выверяя каждый шаг. Вот что животворящий терере и лесной воздух с людьми делают!
Настроившись на привычную латиноамериканскую «маньяну» (священный принцип mañana — «завтра», что в переводе с местного дипломатического означает «может быть, через час, а может, и в следующей жизни»), мы малость замешкались с упаковкой чемоданов. Но Виргиния нагло сломала матрицу стереотипов и подогнала машину секунда в секунду — ровно в 11:00, с чисто немецкой педантичностью. Покидая резиденцию лесного духа, я прикупил в сувенирной лавке магнитик и по наитию пожертвовал немного наличных гуарани на развитие музея — интуиция не подвела: с хозяевами здешнего леса лучше расплачиваться звонкой монетой заранее, во избежание мелких дорожных пакостей.
Мы проехали двадцать километров по холмам Кордильеры до Каакупе.
Для понимания контекста: Каакупе (на гуарани Ka‘akupe — «за лесом» или «за зарослями мате») — это не просто транзитный райцентр, это безоговорочная духовная столица всего Парагвая. Именно здесь высится огромная базилика Чудотворной Девы Синей из Каакупе (Virgen Azul de Caacupé), главной святыни страны.
По легенде XVI века, один христианизированный индеец-гуарани, спасаясь в лесу от воинственных язычников племени мбайя, спрятался за толстым стволом дерева и взмолился Деве Марии, пообещав вырезать её лик из этого самого дерева, если выживет. Враги прошли в двух шагах и ослепли, не заметив беглеца, а спасшийся мастер сдержал слово и изваял деревянную статуэтку Богородицы с индейскими чертами лица и в синем плаще. С тех пор каждый год к 8 декабря сюда пешком по раскалённому асфальту, стирая ноги в кровь, а последние километры преодолевая на коленях, идут больше миллиона паломников со всей страны — кто по обету, кто вымаливать исцеление для близких, а кто с благодарностью за выживание.
Мы приехали не в декабрьский пик этого религиозного экстаза, но само ощущение плотной намоленности и особой значимости этого места буквально висит в здешнем воздухе. Виргиния проводила нас до самого автовокзала, бережно, как неразумных детей, передала из рук в руки смотрителю-зазывале, категорически, со сверканием глаз отказалась брать деньги за бензин и укатила обратно в свои леса.
Через пятнадцать минут подкатил вполне комфортабельный автобус с работающим кондиционером и откидывающимися креслами. Наши чемоданы помощник водителя (гуарда) галантно подхватил на лету и закинул в багажное чрево, избавив нас от физических упражнений.
Удивительно любезные, тёплые и душевные люди, не испорченные столичным снобизмом. Мы отдали кондуктору прямо в салоне 90 000 гуарани за двоих (около 13 евро за пару часов пути) и под мерное гудение дизеля покатили сквозь зелёные равнины в Вильяррику.
Вильяррика. Город поэтов, шпор и дорогих таксистов
За пару часов мы без приключений доехали до автовокзала Вильяррики. Едва мы выгрузили чемоданы на тротуар, как к нам коршуном подскочил ушлый мужичок с предложением услуг такси. Я сверился с картой в смартфоне: до нашего забронированного жилья было всего-навсего 900 метров по прямой. Но тащиться с колёсным багажом по раскалённым колдобинам под полуденным солнцем валькирии явно не улыбалось.
Таксист с благородной фамилией Кабальеро (что по-испански означает «рыцарь» или «всадник»), ничуть не смущаясь рыцарского кодекса чести, не моргнув глазом заломил 20 000 гуарани — то есть без малого 3 евро за неполный километр пути! Скрепя сердце и мысленно проклиная туристическую наценку на белую физиономию, я раскошелился, и «рыцарь» баранки за три минуты с ветерком довез нас до нужных ворот, торжественно вручив на прощание свою визитку.
У калитки нас встретила интеллигентная пожилая дама, представившаяся то ли Эммой, то ли Эллой (переспрашивать я из врождённой деликатности постеснялся).
Я с порога козырнул перед ней свежим приветствием на языке гуарани («Mba‘éichapa!» — «Мба-эй-ша-па!», сиречь «Как поживаете?»), чем немало ее позабавил и мгновенно растопил лёд.
Она провела нас внутрь, и тут я, честно говоря, прибалдел. После спартанской бутылочной кельи в Атыре мы попали в настоящий профессорский особняк: три просторные спальни, огромная гостиная с высокими потолками, тенистый внутренний дворик-патио с тропической зеленью и внушительная библиотека серьёзной научной, философской и художественной литературы во всю стену. Строили это родовое гнездо лет 50–70 назад, но с любовью, вкусом и основательностью: никаких тебе щелей в окнах и жестяных дверей, всё цивильно, добротно и с барским размахом.
Оказалось, дом принадлежал профессору местного католического университета.
Тут надо сказать пару слов о самой Вильяррике (Villarrica del Espíritu Santo), ибо город этот в Парагвае стоит особняком. Это старейшая культурная столица департамента Гуайра, которую сами парагвайцы именуют не иначе как «La Culta» (Просвещённая/Культурная) и «Ciudad Andariega» — «Бродячий (кочующий) город». С чего вдруг город стал бродячим? А с того, что со времён своего основания испанским конкистадором Руем Диасом де Мельгарехо в 1570 году (кстати, на территории нынешней Бразилии!) жителям Вильяррики пришлось ровно семь раз разбирать свои пожитки и переносить город с места на место на сотни километров, спасаясь от кровавых набегов португальских работорговцев-бандейрантов и эпидемий, пока в 1682 году они наконец не осели у подножия холмов Ибитуриусу.
Видимо, эти многолетние скитания выковали здесь совершенно особую породу людей: Вильяррика дала стране непропорционально много поэтов (включая главного лирика Парагвая Мануэля Ортиса Герреро), композиторов, философов и университетской профессуры.
Здесь даже воздух другой — спокойный, старомодный, с какой-то неуловимой академической ленцой, совершенно не похожей на грубую энергетику пыльных аграрных колоний или суетного Асунсьона. А ещё уроженцы Гуайры славятся на всю страну тем, что по любому поводу любят делать всё «наоборот» (за что в парагвайских анекдотах им отведена примерно та же почётная роль чудаков-оригиналов, что в Европе швабам или остфризам).
Наскоро побросав шмотки, мы отправились на охоту за провиантом. Разрекламированный гуглом супермаркет оказался на поверку тесным, душным и бестолково-суетным. Взяли продуктов по мелочи и прихватили с винной полки бутылку аргентинского мальбека с весьма концептуальной и многообещающей этикеткой «Овца в волчьей шкуре» (Cordero con piel de lobo) — чисто наш случай в этом мире победившего конформизма.
По дороге домой наткнулись на колоритный уличный базарчик прямо на тротуаре. Улыбчивая парагвайка средних лет с темпераментом оперной примадонны крайне эмоционально рекламировала свои овощи и фрукты, паренёк-сын ей шустро подавал товар, а молчаливый, невозмутимый муж, словно главный бухгалтер треста, скрупулезно фиксировал вес и суммы карандашиком в потёртый блокнотик. Здесь мы наконец раздобыли местную дыню (оказавшуюся весьма пресной), сладкие мелкие бананы и спелую папайю.
Кстати, лингвистический нюанс на заметку путешественнику: папайю в Парагвае (как и в Венесуэле или на Кубе) благоразумно именуют индейским словом «мамоне» (mamón), дабы в приличном обществе избежать двусмысленных анатомических и нецензурных коннотаций, коими слово «папайя» обросло в карибском и латиноамериканском сленге.
Пока валькирию у соседнего прилавка активно соблазняли кругами ноздреватого домашнего парагвайского сыра (queso Paraguay — слабосолёный коровий сыр, без которого тут не обходится ни одно блюдо), за меня плотно взялся глава семейства. Быстро смекнув, что в испанской грамматике я не Цицерон, мужик перешёл на универсальный язык жестов и принялся настойчиво тыкать пальцем во что-то ременное и кожаное на соседнем лотке.
Я присмотрелся: ух, настоящая плетеная из сыромятной кожи уздечка, кнут-ребенке и стальные ковбойские шпоры с зубчатыми колёсиками! Дядька всем своим заговорщическим видом намекал, что истинный идальго без такого джентльменского набора — вообще не мужик, а так, турист в шортах. С моим многолетним бэкграундом шпажиста я, конечно, холодную сталь и добротную кожу оценил по достоинству, но мне хватило скудного словарного запаса отшутиться, что я, мол, «кабальеро син кабайо» (caballero sin caballo — всадник без лошади). А потом, воровато оглянувшись на выбирающую сыр спутницу и понизив голос до доверительного баритона, я поинтересовался у торговца, уж не для укрощения ли моей строптивой супруги он предлагает мне эти чудесные шпоры и плеть? Мужик оценил юмор мгновенно — поржали с ним от души на всю улицу, окончательно разрушив вавилонский языковой барьер.
Люди здесь удивительно живые, тёплые и естественные, без этой вымороженной европейской заносчивости и резиновых дежурных улыбок, хоть я, как старый прагматик, прекрасно понимаю, что слегка обвесить зазевавшегося гринго или накинуть пару тысяч гуарани сверху для них — дело житейское и почти богоугодное. Таковы реалии бытия.
Дробовик на входе и испанские беглецы из Европы
Вечером, отужинав свежим сыром с овощами под ту самую аргентинскую «Овцу в волчьей шкуре» (разумеется, один к трем с водой — классика жанра и залог трезвого рассудка), я отправился проветриться в одиночестве по ночному городу. Прошел пару кварталов от центра — одноэтажные спальные районы с низкими черепичными крышами встретили меня слаженной, громогласной кантатой бродячих и дворовых шавок из каждой подворотни.
Решил перед сном еще раз заскочить в тот самый супермаркет. Иду себе мирно вдоль стеллажей, никого не трогаю, и вдруг меня нагоняет суровый мужик в форме охранника. А на пузе у него, на минуточку, болтается самый настоящий боевой помповый дробовик 12-го калибра с потёртым цевьём. Дядька предельно вежливо именует меня «сеньором» и начинает что-то сурово загибать про мой заплечный рюкзак. Первая рефлекторная мысль в голове: ну всё, приплыли, сейчас будет гоп-стоп по-парагвайски при исполнении. Против картечи 12-го калибра в упор мой скромный карманный перочинный ножик явно не плясал от слова «никак». Но мужик, не снимая пальца со скобы, сделал приглашающий жест: «следуй за мной».
Мы подошли обратно ко входу, а там в углу — ряд металлических ящичков с ключами в замках, точь-в-точь как в старой немецкой сауне или советском универсаме.
Страж с ружьём самолично распахнул передо мной дверцу под номером один, велел упаковать туда мою суму, запер на замок и торжественно, как ключи от города, вручил мне жетон на резинке. Оказалось, ларчик просто открывался: с наступлением темноты мелкий криминал оживляется, и местная паранойя безопасности выходит на новый уровень, а человек с рюкзаком за плечами автоматически попадает в категорию потенциальных экспроприаторов колбасы.
Вообще, вооружённые чоповцы с помповыми ружьями (иногда такими ржавыми и древними, будто из них ещё по боливийским танкам в тридцатые годы шмаляли) у входов в банки, аптеки и супермаркеты — это привычный элемент парагвайского городского пейзажа, к которому привыкаешь на второй день.
Купив пару банок местного пива и без проблем расплатившись карточкой моего нового банка (кстати, терминал проглотил её идеально и по весьма божескому курсу), я забрал рюкзак под бдительным оком стрелка и побрел восвояси.
За пару дней в Вильяррике мы успели не только облазить все городские парки с вековыми деревьями лапачо и прудами, но и обзавестись отличными знакомыми. Метрах в восьмистах от нашего профессорского дома обнаружился уютный рыбный ресторанчик, который держат испанец родом из солнечной Валенсии по имени Рикардо и его супруга Глория.
Эти ребята сбежали сюда из благословенного Евросоюза ещё 15 лет назад: непомерные налоги, удушающая бюрократия, цифровой поводок и засилье борзых мигрантов их окончательно достали. Для нас же, убеждённых пескетарианцев, заброшенных судьбой в край агрессивных пожирателей говядины, их заведение стало настоящим оазисом в пустыне.
Рикардо от души потчевал нас шикарно приготовленным тунцом и собственным крафтовым тёмным пивом (по вкусу и плотности — чистый разливной советский квас из жёлтой бочки крепостью 3.6%), бутылки которого украшали авторские этикетки с его собственным портретом с капитанской трубкой в зубах. Валькирия с наслаждением щебетала с хозяевами по-испански, даже сорвав от коренного валенсийца искренний комплимент за отличный уровень языка, а я, скромно потягивая пенный нектар, с трудом вылавливал из их быстрой речи знакомые смысловые конструкции.
Под пивко Рикардо делился с нами выстраданной житейской мудростью экспата: в Парагвае нет жёсткой няньки-государства, тут полная вольница, а потому главное — обрастать правильными связями и держать ухо востро, особенно со «своими». В подтверждение он поведал классическую поучительную байку про наивную немецкую фрау, которая приехала сюда покупать дом и, не зная испанского, с полным доверием обратилась за помощью к местным немецкоговорящим землякам. Сердобольные земляки радостно кинулись помогать соотечественнице, с улыбкой впарив ей недвижимость ровно по двойной цене от рынка. Как говорил незабвенный Брат-2: мы, гусские (то бишь немцы), своих на чужбине не обманываем!
Водопад Сальто Кристаль, Чакская бойня и Провал имени Остапа Бендера
Через пару дней в наши головы пришла светлая идея развеяться на природе и съездить на знаменитый водопад Сальто Кристаль (Salto Cristal), благо по карте это всего километрах в пятидесяти от Вильяррики, в лесистых отрогах хребта Ибитуриусу.
Местные приложения такси на такие дальние загородные вояжи смотрели с полным непониманием: Uber притворялся мёртвым, а Bolt рисовал весьма туманные перспективы того, как мы будем выбираться оттуда обратно из глухой сельвы.
Валькирия набрала нашего старого знакомого «рыцаря»-таксиста Кабальеро, но тот, почуяв запах богатых буратин, без зазрения совести заломил ровно сто американских баксов за поездку туда-обратно с парой часов ожидания. Аппетиты у местных бомбил поистине королевские.
В итоге, как и говорил Рикардо, всё решили личные связи: вечером, плотно отужинав дома варениками собственного ручного лепления, мы заглянули к испанцу на бокал его квасного эля, и он тут же заочно свел нас со своим голландским друганом. Предварительно, правда, широкой души Рикардо пытался просто всучить мне ключи от своей личной машины — мол, бери да поезжай сам. Но садиться за руль чужого агрегата на парагвайских дорогах, где ПДД носят характер философских рекомендаций, поворотники считаются признаком трусости, а по обочинам без фар носятся бессмертные подростки втроём на одном мопеде — увольте, такой экстрим не для моей тонкой душевной организации.
В итоге на следующее утро к водопаду нас повез двадцатитрехлетний парень по имени Оливер, сын того самого голландского другана, на олдскульном, видавшем виды танке Toyota Land Cruiser с благополучно сдохшим кондиционером. Ехали с распахнутыми настежь окнами, глотая тёплый ветер и красную пыль, и всю дорогу трепались о жизни.
Оли оказался ходячим перекрестком миров и генетики: родился в Голландии, батя — чистокровный голландец, мать — парагвайка из индейцев гуарани (которая, по иронии судьбы, сейчас укатила жить обратно в Европу, в Испанию). Сам парень — высокий, статный, светлокожий, типичный северный европеец на вид. При этом в голове у него встроенный синхронный переводчик: он абсолютно свободно, на лету переключается между голландским, испанским, английским и деревенским гуарани.
Его батя за свою бурную жизнь успел поработать по всему земному шару и — тесен же этот шарик! — даже пожил в моей родной Киргизии, а срочную армейскую службу тащил в Западном Берлине, откуда привез свободный немецкий.
Более того, родная сестра Оливера с какого-то неведомого перепугу изучала великий и могучий русский язык и снабдила младшего брата джентльменским словарным минимумом: «бабушка», «да», «нет», «давай», «привет» и «пока». Я, ради симметрии мироздания, попытался внести свой педагогический вклад и научить парня парному слову «дедушка», но сквозь его голландско-гуаранскую артикуляцию упорно выходило лишь трогательное «диедушека» )
Мы наивно рассчитывали, что в понедельник с утра у лесного водопада не будет ни единой живой души, но парагвайский календарь преподнёс нам сюрприз: оказалось, что во вторник (29 сентября) вся страна с размахом празднует годовщину великой победы в битве при Бокероне (Batalla de Boquerón) в Чакской войне.
Для тех, кто прогуливал в школе историю Южной Америки, поясню в двух словах, ибо сюжет там шекспировский.
В 1864–1870 годах Парагвай уже пережил чудовищную катастрофу — Войну Тройственного союза, когда маленькая страна схлестнулась сразу с тремя соседями-гигантами (Бразилией, Аргентиной и Уругваем) и потеряла до 70% своего населения и почти 90% всех взрослых мужчин (страну тогда буквально спасли и заново заселили женщины!). И вот в 1932 году, едва оправившись, Парагвай снова ввязался в самую кровопролитную войну XX века в Латинской Америке — с соседней Боливией за выжженную солнцем, безводную колючую пустыню Гран-Чако, где западным нефтяным корпорациям (Standard Oil с одной стороны и Royal Dutch Shell с другой) померещились несметные моря нефти.
Нефти там, по иронии судьбы, тогда так и не нашли, зато сто тысяч боливийских и парагвайских парней сложили головы в этой зелёной преисподней от пуль и жажды. Причём армию Парагвая тогда во многом вытащили русские белогвардейские офицеры-эмигранты во главе с генералом Иваном Тимофеевичем Беляевым, которых индейцы гуарани боготворили и почитали за своих белых вождей. Двадцатидневный штурм форта Бокерон в сентябре 1932-го стал переломным моментом той бойни и главным предметом национальной воинской гордости.
Ну а современный бытовой итог того кровавого замеса предсказуемо вылился в торжество священной «транкильи»: правительство милостиво перенесло выходной со вторника на понедельник, дабы трудовой народ не прерывал уик-энд и мог три дня кряду жарить мясо на речках. Поэтому на лесном въезде к водопаду было на удивление многолюдно, хотя по самой грунтовой дороге мы не встретили ни одной попутной колымаги.
У шлагбаума шустрый местный мужичок с бегающими глазками собрал с нас наличными по 30 000 гуарани с носа за вход на дикую природу, чем живо напомнил мне великого комбинатора Остапа Бендера в Пятигорске, собиравшего с граждан полтинники на капитальный ремонт Провала, «чтобы не слишком проваливался».
Гигантских водопадов масштаба Игуасу внутри самого Парагвая меньше, чем в соседней Бразилии или Аргентине, но разломы базальтовых скал и ярко-рыжая земля департаментов Гуайра и Парагуари создают в сельве потрясающие каньоны.
Сальто Кристаль — безусловно, жемчужина этих мест: речной поток с грохотом срывается с отвесного скального уступа высотой в сорок пять метров (с пятнадцатиэтажный дом!), разбиваясь внизу в сверкающую радужную водяную пыль. Но чтобы узреть эту красоту снизу, нужно сначала спуститься на дно ущелья — а это бесконечная, почти вертикальная деревянно-каменная лестница, переходящая в скользкую от брызг и глины тропу среди лиан и корней.
Внизу, у чаши на удивление теплого и прозрачного лесного озера, куда величаво обрушивалась водяная лавина, на гладких валунах уже вовсю гнездились шумные компании местных жителей с выводками детворы, неизменными термосами-огнетушителями для терере, гитарами и портативными колонками.
Оливер, как истинный интроверт северных кровей, толпу и гвалт органически не переваривал и почти сразу засобирался обратно наверх, к спасительному тихому внедорожнику. Я его мизантропические порывы разделял всецело.
Оставив валькирию позировать в роли скандинавской русалки на прибрежном камне и принимать водные процедуры, мы с Оли почесали наверх. И тут я совершил тактическую ошибку: будучи на тридцать лет старше этого длинноногого голландско-индейского лося, я зачем-то принял его крейсерский темп. Обвешанный, аки вьючный мул, двумя рюкзаками, я в этой стопроцентной тропической парилке карабкался по корням, спотыкался, оскальзывался на мокрых камнях и обливался градом пота.
Добравшись до подножия вертикальной лестницы, юный Оливер небрежно бросил через плечо, что с детства ненавидит ступеньки, и просто в три прыжка взлетел по ним в стратосферу. Гордость шпажиста не позволила мне позорно встать на четвереньки, так что я упрямо лез следом. На верхнюю площадку я выполз цвета свежесваренного камчатского краба, с колотящимся в ушах пульсом, полыхающим лицом и густым паром из ноздрей.
Отдышавшись в тенистой деревянной столовке за беседами о судьбах мира и осушив бутылку воды, мы спустились обратно за валькирией.
Внизу тем временем разыгралась маленькая драма: оказалось, что большинство сухопутных парагвайцев плавают примерно как чугунные утюги, а потому бдительный местный спасатель залез на нависающее над озером дерево и, уподобившись Соловью-разбойнику, неистово, до посинения дул оттуда в свой полицейский свисток, пока моя подруга — плавающая как торпеда — не капитулировала перед этим акустическим террором и не напялила на себя ярко-оранжевый пенопластовый спасжилет. Порядок должен быть!
Пофоткав ее в воде и под струями грохочущего водопада, я уж было мысленно приготовился ко второму акту альпинистской голгофы с Оливером, но валькирия объявила, что ей тоже хватит водных процедур. В ее размеренном, человеческом темпе и с одним рюкзаком за плечами обратный подъём из ущелья показался уже вполне гуманным променадом.
Энкарнасьон: ветер с Параны, дорогой табак и затопленная Атлантида
На следующий день, наведя базовый порядок в профессорском доме, мы взяли на вокзале билеты дальше на самый юг страны — до пограничного Энкарнасьона.
Двести пятьдесят километров пути по южным равнинам на комфортном междугороднем автобусе обошлись в весьма демократичные 32 евро на двоих. На месте юркий Болт от автовокзала резво докинул нас до современной тринадцатиэтажки, где мы сняли апартаменты на шестом этаже. С балкона открывалась поистине имперская панорама на город, бескрайнюю гладь великой реки Параны и аргентинский берег на горизонте, но пронизывающий, сырой речной ветер быстро загнал нас обратно за стеклопакеты.
До пяти часов вечера все приличные городские заведения были мертвецки закрыты на священную сиесту, так что в поисках пищи телесной мы побрели в Costanera Shopping — сверкающий современный торговый центр на набережной.
На четвертом этаже на фудкорте отыскали пиццерию с модной системой электронного оповещения: при заказе тебе вручают плоскую пластиковую шайбу без экрана, идешь с ней за столик, а когда эта приблуда в руках начинает истошно верещать, вибрировать и мигать красными светодиодами, словно мина с часовым механизмом, — значит, пицца испеклась, извольте к раздаче. За 22 евро нам выдали два кругляша теста весьма посредственного вкуса, но место среди местной золотой молодёжи считается блатным и престижным.
В Энкарнасьоне я решил наконец-то порадовать душу и попытать счастья в специализированной табачной лавке. Продавщица с видом знатока выкатила мне на прилавок сигару местного скручивания за 40 000 гуарани — почти 5 евро за штуку! Я её, конечно, взял на пробу как сувенир, но горький осадок остался. Ибо налицо абсурдный парадокс: страна выращивает и экспортирует отличный табачный лист тысячами тонн, в деревнях деды смолят крепчайшие самокрутки для отпугивания комаров и злых духов, а в городе нормальному любителю пуритос остаётся выбор без выбора — либо абсолютно не тянущийся, сырой рыночный силос из отходов, либо расфуфыренный бутиковый оверпрайс для заезжих гринго.
В том же Перу я брал у индейцев великолепный, честный и забористый мапачо (Nicotiana rustica) буквально за гроши, а здесь золотой середины просто не существует как класса. Зато сладковатый, химозный культ одноразовых китайских вейпов-сосок для зумеров цветет пышным цветом на каждом углу. Тьфу, обмельчание нравов.
Под вечер мы вышли гулять по знаменитой набережной (Costanera) под фантастическим, багрово-кровавым южным закатом. Прямо через воду, на том берегу — аргентинский город Посадас, соединённый с Энкарнасьоном длиннющим международным мостом Сан-Роке Гонсалес де Санта-Крус, через который туда-сюда снуют челноки и контрабандисты всех мастей. Сама река Парана (на языке гуарани Paraná — «родственница моря» или «великая как море») в этом месте разливается километра на три вширь, так что противоположный берег кажется далёким миражом. Благодаря широким искусственным песчаным пляжам и пальмовым бульварам современный Энкарнасьон гордо величают «Жемчужиной Юга» и «Парагвайским Рио-де-Жанейро» (в феврале тут даже гремит самый масштабный в стране карнавал с полуголыми танцовщицами самбы в перьях).
Но за этой открыточной курортной гладью скрывается тяжелая, почти постапокалиптическая изнанка: весь старый исторический Нижний город (Villa Baja) — со старинными купеческими домами, портовыми улочками, рынками, мастерскими и вековым укладом — в конце нулевых годов просто ушел на дно, как китеж-град или Атлантида, когда Парагвай и Аргентина вывели на проектную мощность гигантскую плотину ГЭС Ясирета ниже по течению и подняли уровень водохранилища на несколько метров. Больше двадцати тысяч человек принудительно выселили из родовых гнезд в бетонные коробки на холмах, старые кварталы сровняли бульдозерами и затопили, а сверху насыпали красивую гранитную набережную с велодорожками и газонами. Теперь лишь одинокая кирпичная труба старой фабрики да макушка силосной башни торчат прямо из воды у берега, как надгробные памятники утопленному городу. Смотришь на этот глянцевый променад и нутром чуешь: красиво здесь ровно настолько, насколько тысячам людей здесь было больно.
А на следующий день, ровно в полдень, само небо над Параной решило показать нам знамение — солнечное гало. Вокруг ослепительного диска светила зажглось идеально ровное, огромное радужное кольцо, а внутри него небо потемнело, образовав четкий мрачный зрачок.
Конечно, как человек с техническим складом ума, я подозревал, что солнечное гало — это не происки рептилоидов, а чистая оптика высоких атмосферных слоёв. Тонкая перистая пелена облаков на высоте в восемь-десять километров состоит из миллиардов крошечных шестигранных ледяных кристалликов, и каждый такой кристалл в потоке света работает микроскопической призмой: солнечный луч, входя в одну грань и выходя через другую, преломляется и отклоняется ровно на двадцать два градуса. Сложи миллионы таких ледяных стекляшек в единую матрицу — и вокруг солнца вспыхнет сияющий нимб радиусом в те самые 22 градуса. А чёткое тёмное пространство внутри кольца (в метеорологии именуемое полосой Александра) возникает оттого, что кристаллы вышвыривают лучи из внутренней зоны наружу, оставляя вокруг светила относительный провал яркости. Красный спектр при этом всегда обращён внутрь, к солнцу, а холодный синий — наружу. Но и у чистой физики есть своя житейская магия: высокие перистые облака почти всегда летят в авангарде надвигающегося атмосферного фронта, так что гало — это телеграмма, которой небесная канцелярия предупреждает землян: «готовьте зонтики, скоро ливанёт». Над Энкарнасьоном это оптическое письмо вручили ровно в полдень, и мы приняли его к сведению без расписки.
Суруби в час сиесты, электронные ящики и казахский Наполеон
Обедать мы отправились в приличный рыбный ресторан, чудом успев проскочить в двери за полчаса до их закрытия на дневной перерыв.
Редкие посетители быстро рассосались, и мы остались в пустом зале один на один с грустным официантом. Бедолага, вместо того чтобы, как все нормальные правоверные парагвайцы, в священный час сиесты пойти домой, рухнуть в тень гамака и блаженно цедить ледяной терере, вынужден был переминаться с ноги на ногу и ждать, пока эти неугомонные бледнолицые из Европы, так и не постигшие дзен «транкильи», наконец дожуют свои яства и свалят в закат.
Валькирия заказала стейк из суруби (surubí — легендарного местного тигрового сома-гиганта из вод Параны и Парагвая, который вырастает размером с взрослого человека и достигает веса под сотню килограмм!), а я взял запечённого лосося. Суруби здесь не портят сложными французскими клярами: плотное, жирное, совершенно лишённое мелких костей и тинного запаха белое мясо просто бросают на решётку гриля с крупной солью и сбрызгивают соком лимона. Свежевыловленному речному хищнику кулинарные костыли ни к чему — после накачанной водой европейской супермаркетной заморозки этот вкус кажется настоящим гастрономическим откровением. Весь пир обошёлся нам в 36 евро на двоих.
Затем в близлежащем супермаркете мне снова пришлось сдавать экзамен на цифровую профпригодность. С рюкзаком в торговый зал, как водится, нельзя (мелкое воровство процветает, невзирая на грозные камеры и дядек с дробовиками), но камеры хранения на входе тут оказались не с дедовскими ключиками, а кибернетическими. Надписи, разумеется, только по-испански. Пришлось фотографировать шайтан-шкаф и скармливать снимок искусственному интеллекту, дабы постичь алгоритм. Оказалось, ларчик открывается нажатием большой красной кнопки (прямо мечта любого президента): железный ящик в ответ выплевывает бумажный чек со штрих-кодом и со щелчком распахивает свободную ячейку. А чтобы вызволить своё барахло обратно — подносишь эту бумажку к оптическому сканеру. Главное — не посеять чек между рядами с пивом, иначе придётся вызывать МЧС с болгаркой. Техника на грани фантастики!
А вечером ноги привели нас в удивительное место — «Café Gran-Grano Bar», наводку на которое мы выудили в местных русскоязычных телеграм-чатах.
Маленькое, по-домашнему уютное заведение, которое держит улыбчивый парень родом из Казахстана — считай, почти земляк по советской среднеазиатской юности! Узнав своих, хозяин от широты души угостил нас холодным рубиновым чаем каркаде и огромными, щедрыми кусками домашнего торта «Наполеон». Три года назад он перебрался на этот край географии, а два года назад открыл своё дело: в меню — настоящий узбекско-казахский плов, сочные манты, тандырная самса, пельмени, чебуреки и прочая классика, от одного вида которой у любого человека, выросшего на просторах бывшего Союза, мгновенно течёт слюна и оттаивает сердце.
Здесь же, за соседними столиками, мы пересеклись с молодыми ребятами из России, которые живут в Энкарнасьоне уже год и умудрились снять отличную квартиру напрямую у местных без единого слова по-испански (умеют же наши люди выкручиваться в любых пампасах!), а также с пёстрой компанией других русскоязычных экспатов, собравшихся в кафе на коллективный урок испанского языка.
Вообще, русскоговорящих (из России, Украины, Казахстана, Прибалтики и особенно из Германии!) в Парагвае с каждым месяцем всё больше, и за этим стоит чистая прагматическая арифметика: получение ВНЖ и той самой заветной «седулы» здесь — одно из самых простых и быстрых в мире, страна живёт по территориальной системе налогообложения «10–10–10» (10% подоходный, 10% корпоративный, 10% НДС — самый низкий в Южной Америке!), причём любые доходы, полученные за пределами Парагвая (удалённая работа, зарубежные компании, крипта, пенсии), налогом здесь не облагаются вообще — от слова «ноль»! Добавьте сюда дешёвое продовольствие, мягкий климат, отсутствие воинственного геополитического психоза и ощущение личной воли — и станет ясно, почему маленькая кафешка с казахским пловом и каркаде превратилась в неформальный эмигрантский клуб, заменяющий вновь прибывшим и справочное бюро, и кабинет психотерапевта.
Поболтали с ребятами за жизнь и деликатно откланялись, чтобы не срывать им грызение гранита кастильской грамматики. Завтра утром нас ждал марш-бросок в Хоэнау и погружение в сюрреалистичный мир южноамериканских немецких колоний.
Призраки Третьего рейха, немецкий орднунг в сельве и скромность диктатора
Утром мы сдали ключи от квартиры в Энкарнасьоне, и хозяин нашего следующего пристанища в Хоэнау, колоритный парень по имени Карлос, любезно заехал за нами прямо к подъезду на своей машине.
Мы выехали на знаменитую Трассу №6 и покатили на северо-восток вдоль берега Параны, в самое сердце региона Colonias Unidas («Объединённые колонии» — конгломерат из трёх сросшихся городков: Хоэнау, Облигадо и Белла-Виста). Всю дорогу словоохотливый Карлос без умолку тараторил с валькирией, а в какой-то момент загадочно сбавил ход и притормозил у зелёной обочины, дабы указать рукой на скрытые в густых зарослях бывшие поместья двух зловещих теней XX века — «ангела смерти» из Освенцима доктора Йозефа Менгеле и правой руки фюрера Мартина Бормана.
Звучит как завязка конспирологического триллера, но такова документальная правда этих широт: после краха Третьего рейха в 1945 году по знаменитым ватиканским «крысиным тропам» (Rattenlinien) в Южную Америку хлынул мутный поток беглых нацистских бонз, эсэсовцев и военных преступников, и глухая парагвайская провинция Итапуа под крылышком симпатизировавшего немцам диктатора Стресснера (чьим отцом, к слову, был баварский пивовар из Хофа!) стала для многих из них тихой гаванью.
Тот же Йозеф Менгеле в 1959 году совершенно официально получил здесь парагвайское гражданство под собственным именем и спокойно жил себе в Хоэнау в доме немецкого фермера Альбана Круга, пока за ним не начали охотиться израильские спецслужбы, вынудив его перебраться в Бразилию.
А позже наш новый знакомый строитель Димитрий и вовсе на голубом глазу поведал местную апокрифическую легенду о том, что сам Адольф Гитлер отнюдь не отравился в берлинском бункере, а благополучно дожил до глубокой старости и почил в этих самых краях в 1974 году (и похоронен якобы в секретном подземном бункере под бывшим отелем «Тироль» неподалёку отсюда!). Я и раньше неоднократно натыкался на подобные альтернативные версии истории, правда, раньше конспирологи селили престарелого фюрера преимущественно в аргентинском Барилоче, а тут, гляди-ка, парагвайская прописка нарисовалась.
Впрочем, справедливости ради надо чётко понимать: Хоэнау (Hohenau), Облигадо (Obligado) и Белла-Виста — это отнюдь не детище беглых гитлеровцев. Эти образцовые поселения были основаны на полвека раньше, на самом рубеже XIX и XX веков (Хоэнау заложили 14 марта 1900 года Карлос Ревершон и братья Вильгельм и Амброзиус Шосслер вместе с переселенцами немецкого происхождения из бразильского штата Риу-Гранди-ду-Сул), когда обескровленное войнами парагвайское правительство зазывало европейских колонистов и щедро раздавало им гектары девственных лесов, лишь бы кто-то умел пахать землю и поднимать экономику.
Помимо немцев, сюда ехали швейцарцы, австрийцы, поляки, украинцы, белогвардейцы, а чуть позже — и японцы (в соседней колонии Пирапо до сих пор живут потомки самураев, выращивающие сою и делающие лучшее в стране тофу!).
Потому немецкая речь (зачастую с очаровательным старомодным южнонемецким или бразильско-немецким прононсом Riograndenser Hunsrückisch) здесь звучит на улицах не реже испанской и гуарани, газоны перед домами подстрижены под линейку, а вывески пекарен, мясных лавок и агропромышленных кооперативов выглядят так, словно кусок патриархальной Баварии или Рейнгау какой-то великан случайно вырезал и обронил посреди южноамериканских соевых полей и пальм.
Кстати, не стоит путать здешних немцев Итапуа со знаменитыми закрытыми колониями немецких меннонитов (вроде Филадельфии и Ломы-Платы далеко на севере, в засушливом Чако): те ходят в клетчатых рубахах и комбинезонах, говорят на нижненемецком Plautdietsch, живут суровым религиозным общинным укладом и держат в руках почти всё молочное животноводство страны, а здесь, в Хоэнау, живут обычные светские немцы — лютеране и католики, любящие хорошее пиво, колбаски и светские праздники.
Поскольку наша съёмная квартира еще отмывалась после предыдущих постояльцев, Карлос устроил нам обзорную автоэкскурсию по своим пенатам. Завез в новый, активно застраивающийся немецкий район Хоэнау: сейчас там между аккуратными стройками проложены лишь красноглиняные грунтовки, но как только муниципалитет закатает их в асфальт или брусчатку, цены на здешние сотки взлетят в стратосферу. Затем прокатились через соседний Облигадо, который сросся с Хоэнау так плотно, что административная граница между ними существует лишь на бумаге — переехал перекрёсток, и ты уже в другом городе.
После этого мы свернули к живописному берегу полноводной Параны, где Карлос показал нам заброшенную загородную дачу того самого диктатора Альфредо Стресснера. Честно говоря, тайная резиденция железного генерала, который держал весь Парагвай в ежовых рукавицах рекордные 35 лет (с 1954 по 1989 год), никакого трепета не внушала и на золотые дворцы нынешних постсоветских царьков или арабских шейхов не тянула от слова «совсем».
Одноэтажный домик в красивом месте у воды откровенно ветшал, зарастал бурьяном и выглядел на удивление скромно, почти по-спартански. Глядя на эти облупившиеся стены, я невольно задумался: ежели у всесильного диктатора и верховного главнокомандующего в конце XX века была такая неказистая дача, то в какой же беспросветной, первобытной нищете влачили тогда своё бытие простые парагвайские крестьяне? Зато сама излучина реки вокруг бывшего генеральского гнезда оказалась удивительно тихой, безмятежной и умиротворяющей — природа равнодушно переваривает и тиранов, и их жертв.
Квартира наша всё еще неспешно убиралась — парагвайская «транкилья» суеты не терпит даже в немецких колониях. Дабы мы не скучали с голодными глазами на чемоданах, заботливый Карлос завез нас пообедать в ресторанчик популярного здесь бразильского формата «buffet por kilo» (еда на развес).
Концепция гениальна в своей простоте и честности: берёшь тарелку, неспешно дефилируешь вдоль длинных мармитов с горячими блюдами, гарнирами и салатами, накладываешь всего, чего душенька возжелает, в любых комбинациях, а в конце раздачи ставишь тарелку на электронные весы и получаешь пластиковую карточку с записанным весом. Платишь на выходе исключительно за граммы поглощённой биомассы, а не за пафосные названия в меню.
Мы, как идейные пескетарианцы, набрали себе полные тарелки овощей и гарниров без мяса и пообедали всего за 9 евро на двоих! В Германии за такие деньги в ресторане нынче разве что стакан водопроводной воды с лимоном подадут да вежливо укажут на дверь.
Заселившись наконец в квартиру, мы обнаружили вполне цивильное, обжитое жилье: газовая плита, питающаяся от пузатого баллона (центрального газопровода в Парагвае нет как явления — вся страна готовит либо на сжиженном баллонном газе garrafa, либо на электричестве и дровах), современный холодильник, стиральная машина, целых три сплит-кондиционера и уютный балкончик.
Вечерняя прогулка по улицам Хоэнау тоже порадовала глаз и ноги: здесь уже лежали почти ровные, человеческие тротуары вместо костоломной брусчатки Атыры, улицы были чисто подметены, да и брехливых барбосов за коваными заборами оказалось на порядок меньше.
В местном супермаркете затарились питьевой водой, холодным бразильским пивком „Brahma“ и прикупили две «бомбильи» — те самые металлические трубочки с плоским ситечком-фильтром на конце, через которые вся страна сутками напролёт сосёт свой травяной терере.
А под занавес дня мы дотопали до симпатичной кондитерской-кафешки с говорящим немецким названием «Ameisendorf» («Муравьиная деревня» — привет местной фауне!), где валькирия с удовольствием побаловала себя свежайшим круассаном.
Согласитесь: если посреди южноамериканских субтропиков заведение на полном серьёзе именуется «Ameisendorf», никаких других доказательств успешной тевтонской колонизации уже не требуется.
Субботний рынок, охота за голландским хлебом и империя кооперативов
В субботу всезнающий ИИ настойчиво советовал нам вскочить ни свет ни заря и рысью бежать на муниципальный фермерский рынок (Wochenmarkt), пока утренние бюргеры не расхватали там настоящий ремесленный хлеб от местных немецких пекарей. Но выдирать себя из объятий Морфея и уютной постели в семь утра в отпуске не хотелось категорически, посему мы, окончательно заразившись вирусом парагвайского пофигизма, неспешно дотопали туда пешком (около двух километров в один конец) лишь к половине десятого.
Я-то по старой памяти ожидал увидеть шумный, пёстрый восточный базар на несколько кварталов, как в Вильяррике или в моём среднеазиатском детстве, но местный Wochenmarkt оказался аккуратным крытым павильончиком на десяток чистых столов. Пожилые немцы и немки степенно торговали домашними копчёными колбасами, сырами, маслом и классическим творожным пирогом Käsekuchen, улыбчивые парагвайки и невозмутимые старички-парагвайцы разложили пучки сочной зелени и корнеплоды маниоки, а какой-то занесённый ветром странствий француз-алхимик выставил батарею склянок с эфирными маслами и эссенциями собственного перегона из лаванды, эвкалипта и перечной мяты.
Валькирия тут же зацепилась языками с немецкой фрау за прилавком, прикупила увесистый кусок сырного пирога и между делом раздобыла заветный телефонный контакт некоего Димитрия, который, по слухам, знал в округе абсолютно всё о земле, стройке и недвижимости. Заодно нам сдали явку: оказывается, где-то неподалеку в частном секторе живёт голландец, который печет в собственной печи божественный хлеб на закваске, но, как истинный подпольщик, работает безо всякой вывески.
Мы вооружились навигатором и пошли по примерным координатам искать эту засекреченную пекарню среди одноэтажных частных особнячков с ухоженными лужайками и гаражами.
Завидев на тихой улочке пожилую пару характерного североевропейского вида, я без долгих раздумий зашел прямо с козырей: «Sprechen Sie Deutsch?».
Попадание в десятку: они оказались коренными немцами из Германии, перебравшимися сюда на ПМЖ всего пару месяцев назад. Хлеба у неуловимого голландца они, увы, тоже не застали — кто рано встаёт, тот и буханку жуёт, всё раскупили на рассвете.
Сами эти ребята на новой земле еще толком не обжились и испанский не выучили, но уже успели прикупить себе добротный дом и новенькую машину из салона, с сидений которой даже не содрали заводской полиэтилен. Глава семьи выглядел абсолютно умиротворённым и явно уже успел синхронизироваться с частотами местной «транкильи», а вот его деятельная супруга ещё жила на немецких скоростях и куда-то страшно торопилась.
Дабы не терять драгоценные минуты на пустопорожние светские беседы посреди тротуара, фрау просто скомандовала нам грузиться на заднее сиденье их пахнущего пластиком и целлофаном авто и с ветерком подбросила нас до магазина местного фермерского кооператива.
Тут необходимо пояснить, что такое кооперативы в Парагвае, ибо без этого местную экономику не понять. Такие гиганты, как местный Cooperativa Colonias Unidas (основанный немецкими фермерами в Облигадо ещё в 1953 году), — это настоящий становой хребет и государство в государстве. Кооператив снабжает фермеров семенами и техникой, скупает у них весь урожай сои, пшеницы, кукурузы, молока и главного «зелёного золота» этих мест — листьев падуба парагвайского (Ilex paraguariensis), из которого делают ту самую знаменитую на всю Латинскую Америку марку йерба мате «Selecta» (её штаб-квартира и гигантские сушильни стоят прямо тут, в соседней Белла-Висте!). А затем кооператив перерабатывает и продаёт всё это через собственную сеть супермаркетов, банковских касс, заправок и аптек, оставляя львиную долю прибыли внутри общины пайщиков, вместо того чтобы кормить транснациональных ростовщиков и перекупщиков.
Сам этот магазинчик кооператива оказался довольно тесным пеналом (метров десять на три), полки от пола до потолка ломились от всевозможной снеди, а в узких проходах с тележками хаотично роились покупатели. Именно там, прямо у стеллажей, мы познакомились с двумя парнями и одной женщиной лет тридцати пяти — русскими немцами, с которыми простояли полчаса, перетирая все плюсы и подводные камни парагвайского бытия, и разжились контактом еще одного проверенного маклера — Фёдора.
Земельная арифметика: гектары, коварство латерита и клановые амбиции
Днем мы списались в мессенджере с тем самым Димитрием — основательным строителем, который перебрался в Парагвай уже 11 лет назад и прошёл тут огонь, воду и медные трубы.
К вечеру небо разверзлось настоящим тропическим ливнем (привет вчерашнему солнечному гало — физика не соврала!), из-за чего наша запланированная вылазка на субботнюю караоке-вечеринку русскоговорящих экспатов в Облигадо накрылась медным тазом. Точнее сказать, судьба сама избавила мои музыкальные уши от этого вокального испытания за пять минут до старта: во всём заведении просто-напросто вырубило электричество.
В этом кроется ещё один феерический парадокс Парагвая: страна является одним из крупнейших в мире экспортёров чистой гидроэлектроэнергии! Одной только колоссальной плотины ГЭС Итайпу на границе с Бразилией да вышеупомянутой Ясиреты с лихвой хватает, чтобы закрыть 100% внутренних потребностей страны и продавать гигаватты соседям. Но поскольку монополист — государственная энергетическая контора ANDE — десятилетиями не особо утруждал себя модернизацией местных распределительных сетей, а трансформаторы висят на деревянных столбах открытыми всем ветрам, грозам и попугаям, то при первом же хорошем тропическом шторме с молниями свет в домах начинает весело подмигивать и благополучно гаснет на пару часов. Посему стратегический запас свечей, фонариков или бензогенератор в хозяйстве здесь — вещь первой необходимости.
Невзирая на потоп за окном, пунктуальный Димитрий приехал к нам в гости со своим трехлетним сынишкой, и мы за горячим чаем проговорили битый час о суровой прозе жизни.
Расклад на рынке недвижимости нынче жесткий: только за последний год в эти края в поисках спокойной гавани перебралось около 7000 переселенцев (в основном из Германии, Европы и постсоветского пространства), ликвидные участки взлетели в цене как на дрожжах, а снять приличную квартиру на долгий срок в колониях стало задачей со звёздочкой.
Сам Димитрий в былые, тучные и непуганые времена успел дальновидно отхватить себе 30 или 40 гектаров земли буквально за гроши и теперь планомерно их осваивает. Местных парагвайских шабашников-строителей он крыл на чём свет стоит за патологическую необязательность, отсутствие понятия о прямом угле и гидроизоляции, а потому строил дома со своей бригадой строго по немецким техническим стандартам — с двойной кирпичной кладкой, правильным фундаментом и человеческой крышей.
Нам он с ходу предложил целый гектар земли (10 000 квадратных метров!) на продуваемой возвышенности за 30 000 евро. К слову, рельеф в субтропиках решает всё: участок на холме — это огромный жирный плюс, ибо там всегда гуляет ветерок, сдувающий мошкару и удушливую сырость, а в сезон дождей твой дом не превратится в филиал Венеции.
И вот тут начинается занимательная парагвайская земельная арифметика для начинающих помещиков. Ежели целый гектар тебе обрабатывать лень и нужен классический участок поменьше (скажем, 10–15 соток), то цена за квадратный метр оптом уже не действует и вырастает у Димитрия до 15 евро за квадрат. Но за эти деньги ты получаешь не просто дикий кусок сельвы со змеями, с которого он за свой счёт пообещал выкорчевать коммерческую посадку эвкалиптов. На его нарезке уже протянута полноценная трехфазная линия электропередач (что критично для мощных кондиционеров и мастерской), подведено быстрое оптоволокно для интернета (прощай, спутниковый костыль!) и имеется подключение к городской водопроводной сети.
А ежели ты, как истинный выживальщик и автономист, не доверяешь общественной трубе, то за дополнительные 7–8 тысяч евро тебе прямо на участке пробурят персональную артезианскую скважину (pozo artesiano) метров на сто вглубь базальтовых пород — прямиком в знаменитый водоносный горизонт Гуарани, один из крупнейших подземных резервуаров пресной кристально чистой воды на планете Земля! — и поставят глубинный насос с собственной водонапорной башней (танке).
Постройка же добротного каменного дома «под ключ» площадью квадратов на 80–100 со всеми материалами, окнами и работой обойдется у него примерно в 70 000 евро. По нынешним германским меркам, где за эти деньги не купишь и бетонного гаража на окраине Франкфурта, — звучит весьма гуманно.
Димитрий, как бывалый практик, сразу предостерёг нас от главного дорожного капкана этих мест — коварной красной парагвайской земли (tierra colorada, или латерита, богатого оксидами железа и алюминия). Пока светит солнце, эта ярко-терракотовая грунтовка твёрдая, как бетон, и лишь красит рыжей пылью штаны и машины до самой крыши. Но ежели к твоему ранчо не проложен асфальт, та самая гремучая брусчатка-empedrado или хотя бы толстая подушка из щебня (ripio), то через десять минут после начала тропического ливня верхний слой красной глины превращается в густое, жирное хозяйственное мыло вперемешку с солидолом. Никакой хвалёный полный привод и блокировки дифференциалов там не спасут: твой крутой внедорожник с протектором, намертво забитым рыжей замазкой, просто боком, как корова на льду, сползёт в придорожную канаву, и будешь ты сидеть там под дождём, курить бамбук и часами ждать соседа на беларусовском тракторе.
Поведал он и про милые особенности национальной парагвайской таможни: заказывая контейнеры с качественными стеклопакетами и фурнитурой из Германии, особенно в канун Рождества и Нового года, почти всегда приходится закладывать в смету мзду «на лапу» (coima), ибо у господ таможенников большие семьи, а накрывать богатые праздничные столы с говядиной и виски для многочисленной родни за казённую зарплату им решительно не с руки. Коррупция тут не прячется в офшорах — она домашняя, семейная и ламповая.
До этого разговора я, изучая карты, подумывал о покупке земли чуть южнее, в районе соседнего городка Тринидад (Santísima Trinidad del Paraná — место, известное на весь мир живописными каменными руинами иезуитской миссии XVIII века из списка ЮНЕСКО): инфраструктура там попроще (нет крутых школ и клиник, которые мне, за ненадобностью, и даром под боком не сдались), зато земля стоит в разы дешевле, чем в раскрученном Хоэнау.
Но Димитрий эту мою маниловщину зарубил на корню: контингент вокруг Тринидада совсем другой, немецкой общинной поруки нет, а бедные местные хуторяне относятся к зажиточному белому чужаку с пролетарской простотой — как к ходячему банкомату и складу гуманитарной помощи. Уедешь так в отпуск на недельку — а по возвращении рискуешь застать лишь голый фундамент без окон, без дверей, без проводки, мебели, а то и без черепичной крыши. Точь-в-точь как в глухих болгарских деревнях с цыганским соседством, где мы когда-то давно с моим другом Мишей присматривали дешёвую недвижку под старость.
Далеко за примерами ходить не надо: у самого Димитрия неподалёку от тех мест ночные «робингуды» прямо на пастбище тихо прирезали племенную корову, аккуратно вырезали в темноте лучшие филейные куски мяса на шашлык, а остальную тушу просто бросили воронам и грифам-урубу. Как говорится, дешёвый сыр бывает только в бесплатной мышеловке.
На следующий день распогодилось, и Димитрий повёз нас на своей машине осматривать свои земельные угодья вживую, а по пути заскочил проведать своего клиента — 60-летнего Фридриха, русского немца, переехавшего сюда из нашего соседнего Майнца, которому он недавно отстроил дом с нуля.
Фридрих встретил нас радушно и с законной хозяйской гордостью провёл по своим владениям: показал добротный дом, участок, образцовую теплицу и предмет своей особой агрономической страсти — кусты с поистине чернобыльскими гигантскими помидорами, каждый из которых тянул на весах от 900 до 1600 грамм! Полтора килограмма в одной помидорине, Карл!
В этой благодатной краснозёмной почве, кажется, воткни сухую палку от швабры — и та через месяц зацветёт и даст урожай. Поскольку сами полуторакилограммовые монстры на ветках ещё только набирали красноту, гостеприимный майнцевец вручил нам на прощание «мелкий» 400-граммовый томат другого сорта, который мы вечером с огромным удовольствием приговорили под ужин.
А вечером того же дня нас ждал показательный контраст подходов к бизнесу. За нами к дому подкатила на новеньком, сверкающем полировкой навороченном гибридном внедорожнике местная маклерша Лариса. Мы поехали в сгущающихся сумерках за околицу Облигадо обозревать её эксклюзивные владения.
В отличие от полностью подготовленной инженерной площадки Димитрия, на живописных буграх Ларисы среди травы сиротливо торчали лишь голые бетонные столбы, а провода и трубы к участкам обещали дотянуть «когда-нибудь в светлом будущем» по мере заселения. Зато в качестве главного бонуса нам было объявлено, что соседями в этом элитном поселке будут исключительно члены её обширного и дружного семейного клана. Сомнительная привилегия для человека, который всю жизнь бежит от любых колхозов и общин…
При этом ценник за голую землю предприимчивая дама не моргнув глазом зарядила ровно в два раза выше, чем у Димитрия, да ещё и ультимативно потребовала расчёт исключительно в парагвайских гуарани, мотивируя это тем, что местная валюта неуклонно крепнет к деградирующему евро. А постройка небольшого домика руками местных парагвайских каменщиков, но «под чутким немецким приглядом» её родного брата, выкатывалась по её смете в скромные 170 000 евро.
Мы с валькирией молча переглянулись в салоне её гибридного космолёта и без слов поняли друг друга: как говаривал классик советского спортивного репортажа Николай Озеров, «такой хоккей нам не нужен!», ибо ни по карману, ни по здравому смыслу в наши планы спонсирование чужого табора не входило.
Война с муравьиными королевами, дорожная чипа и кофейный абсурд глобализации
Наутро практичную валькирию мучил один сугубо прикладной энтомологический вопрос: а что, собственно, делать новоиспечённому землевладельцу, ежели на его свежекупленном участке местные муравьи за пару ночей возведут глиняные термитники размером с хорошую собачью будку, какие мы воочию наблюдали из окна у Карлоса?
Читателю, знакомому только с мирными лесными муравьишками средней полосы, не понять масштаба этой напасти: южноамериканские муравьи-листорезы (местные зовут их на гуарани ysaú и akãekê) — это настоящая шестиногая саранча и ночной кошмар любого агронома и садовода. Эти рыжие твари с мощными челюстями-секаторами работают как высокоорганизованный лесоповал: за одну ночь многомиллионная колония способна до голого скелета обрить взрослое цитрусовое дерево или сожрать всю рассаду в огороде, утаскивая нарезанные зелёные конфетти в свои многометровые подземные катакомбы (причём сами они листья даже не едят — они выращивают на пережёванной зелёной массе в своих подземельях особый вид питательного грибка!).
Димитрий, как бывалый полевой командир этой бесконечной войны, дал нам чёткий тактический расклад: полумеры вроде порошочков тут не работают — нужно либо забрасывать в вентиляционные шахты муравейника специальные газовые дымовые шашки-петарды, отравляя всю подземную вентиляцию, либо брать экскаватор с лопатой, раскапывать бункер на пару метров вглубь и физически ликвидировать раздутую муравьиную королеву-матку, ибо только после потери «центра принятия решений» колония впадает в панику, разбегается или вымирает. Суровый край — суровые методы.
Плотно позавтракав, мы упаковали свои дорожные баулы в обратный путь. Хозяин квартир Карлос вызвался подбросить нас на машине до автобусной остановки у трассы (до которой пешком было от силы метров сто пятьдесят под горку) и, снедаемый невыносимым чувством вины за то, что накануне из-за семейных хлопот запамятовал привезти нам обещанную канистру питьевой воды, наотрез отказался уезжать, пока не посадит нас в автобус. Он честно простоял с нами на обочине сорок минут, развлекая беседами, пока на горизонте не нарисовался двухэтажный лайнер транспортной компании «Рио Парагвай» (Río Paraguay).
В отличие от душевного экипажа по пути в Вильяррику, здешние водитель и его напарник-контролер оказались на редкость надутыми, заносчивыми типами с синдромом вахтёра и комплексом верховных правителей автострады: ни один из них даже пальцем не пошевелил, так что корячить наши увесистые чемоданы в багажный отсек мне пришлось собственными руками. Билеты на 400-километровый марш-бросок через всю страну обратно до столицы обошлись нам в 300 000 гуарани (около 43 евро за двоих).
По дороге, на каждой крупной развилке и в придорожных городках (особенно в районе Коронель-Богадо, который официально считается национальной столицей этого дела), двери автобуса на пару минут распахивались, и в салон с ловкостью абордажной команды запрыгивали колоритные тётки и дядьки, удерживая прямо на макушках огромные плетеные корзины, накрытые белыми салфетками, и зычно, нараспев оглашая проход: «Чипа, чипа, чипа! Чипа барата, чипа кальенте!» (Дешёвая чипа, горячая чипа!).
Чипа (chipa) — это священный дорожный хлеб-бублик парагвайца, который пекут в дровяных глиняных печах такуаку из маниокового крахмала (almidón), кукурузной муки, молодого сыра, яиц и зёрен аниса. Пока она с пылу с жару — пахнет одуряюще и мягкая внутри, а на следующий день каменеет так, что ею можно смело забивать гвозди или отбиваться от грабителей. Но поскольку желудки у нас с непривычки капризные, а в классический рецепт уличной чипы для пластичности теста обязательно бухают добрый шмат топлёного свиного сала (grasa de cerdo), мы, переглянувшись с валькирией, решили не испытывать судьбу и от дегустации этих маниоковых бубликов благоразумно воздержались.
Спустя семь часов пути, уже в густых фиолетовых сумерках, наш дизельный ковчег вполз в пригороды Асунсьона.
Столичная агломерация (в которой толчётся почти треть всего населения страны) мне с первого взгляда категорически не зашла: бесконечные чадящие пробки, липкая духота, какофония клаксонов, мусор на обочинах, разбитый в хлам асфальт, хаотичные гирлянды чёрных проводов на столбах и убогие лавчонки, замурованные за глухими стальными решетками, точь-в-точь как коммерческие ларьки на постсоветском пространстве в лихие 90-е.
Молчаливый, но вполне дружелюбный водила из Bolt по имени Педро всего за 20 000 гуарани вывез нас из этого транспортного чистилища в арендованную на одну ночь квартирку на пятом этаже в уже знакомом нам городе-спутнике Луке (где именно заканчивается Асунсьон и начинается Луке, не знает, по-моему, даже мэр — это сплошное каменное море). Окружающий квартал в темноте показался валькирии весьма сомнительным с точки зрения криминальной статистики, посему от вечерней вылазки за холодным пивом в круглосуточный маркет я великодушно отказался, дабы не испытывать на прочность её нервную систему.
А утром, сдав ключи сонному портье, мы укатили в аэропорт замыкать петлю нашего маршрута. Сдав чемоданы в багаж, мы ещё с полчаса слонялись по терминалу, где прямо на кафельном полу невозмутимые индианки разложили свои пёстрые сувениры — расшитые кожаные сумки, калебасы и знаменитое парагвайское паутинное кружево «ньандути» (ñandutí). На языке гуарани это слово буквально означает «паутина»: по старинной легенде, индейский юноша хотел подарить своей невесте к свадьбе самое прекрасное украшение в лесу, увидел в лучах рассвета сверкающую росой паутину на ветвях, но стоило ему протянуть к ней руку, как тонкие нити порвались; тогда его старая мать, пожалев сына, распустила свои седые волосы и с помощью тонкой иглы соткала точно такой же солнечный узор из хлопка и шёлка.
Я, впрочем, кружевных салфеток покупать не стал, а ограничился практичной кепкой с гордой вышивкой «Республика Парагвай» — пригодится в хозяйстве.
Уже в самолете на долгом перелёте до Мадрида мы разговорились с соседом по ряду — пожилым немцем, летевшим в Старый Свет проведать оставшуюся там родню.
Мужик живёт в Парагвае безвылазно уже четверть века и под гул турбин поведал нам восхитительный по своей абсурдности бизнес-секрет современной глобальной экономики: оказывается, он регулярно заказывает обжаренный зерновой кофе в Германии через немецкий Amazon по 14 евро за килограмм, переправляет его в Южную Америку и перепродает в Парагвае по… 70 евро за кило!
Вдумайтесь в эту шизофреническую логистику мира победивших барыг: кофейное зерно, выращенное крестьянами за копейки буквально за забором, на соседних плантациях Бразилии и Колумбии, грузится в сухогрузы, плывёт за десять тысяч километров через Атлантику в Гамбург, там обжаривается и фасуется в блестящие пакетики на немецких фабриках, а затем летит обратно в Южную Америку, обрастая по пути такими таможенными пошлинами, акцизами и спекулятивными наценками импортёров, что продаётся в пятикратном размере от европейской розницы!
Ибо в самом Парагвае в супермаркетах на полках царствует так называемый café torrado — дешёвый кофе, обжаренный сразу вместе с сахаром до состояния чёрного угля, от которого у непривычного европейского кофемана сводит скулы. Полная нелепость с точки зрения здравого смысла, но именно в этом кривом зеркале и отражается вся суть современного глобального капитализма.
Вот на этой философско-кофейной ноте и завершилось наше трёхнедельное погружение в Парагвай. Страну диких контрастов, красной глины, зубодробительной брусчатки и неспешной «транкильи». Место, где у входа в магазин стоит мужик с помповым дробовиком, но прохожие на улице улыбаются тебе как родному брату, а лесной дух Помберо по ночам всё так же принимает сигары и ром под шёпот вековых деревьев, наплевав на все цифровые матрицы этого безумного мира.
